Читать книгу - "Моё немое кино - Евгений Альбертович Мамонтов"

день иди, хоть всю жизнь – а я теперь здешний. Тогда я остановился, скинул ботинки и пошел по тропинке в носках. Сразу стало легче. До автобусной остановки недалеко. Правда, носки у меня были летние, тонкие, легко порвались о камешки и ледяные зазубрины. Хорошо, на остановке никого не было. Я сел на скамейку в своих белых драных носках, и три автобуса подряд прошли мимо меня. Не те номера, мне же надо было обратно на левый берег.

Потом я сообразил – какой же идиот! – можно вызвать такси. Звоню. Мне отвечают, скажите, мол, номер дома, мы выезжаем только по адресам, а не по остановкам транспорта. Ладно. Пришлось дойти до ближайшего дома. Дошел. А на нем нет номера. Может быть, он где-то с другой стороны. А дом длинный, пятиэтажка. Я иду вдоль него, спрашиваю в пустоту: «Это какой номер дома? И какая улица?»

А ко мне поворачивается такой правобережный гопник и говорит:

– Чего? Ты откуда такой красивый идешь? – это он спросил, в глаза мне глядя. То есть не видел еще, что я босиком.

А тут из подъезда выходит второй такой же, только еще лучше, в капюшоне, руки в карманах, хип-хопер типа.

– О, братан, кому берцы дал потаскать? – этот второй сразу заметил мои носки.

– Ему номер дома нужен.

– Ищешь кого? Мы тут всех знаем на районе.

Нужно было совсем не соображать, чтобы сказать им, что я собираюсь вызвать такси.

– Дай-кась сидор поглядеть, – первый протянул руку к моему пакету.

Я понял, что отсутствие ботинок не вызывает у них ни сочувствия, ни даже любопытства, но каким-то образом сразу лишает меня права всякой собственности. Мол, че с таким, босо-той, церемониться. И, стоя без сапог перед ними, я чувствовал, что они правы.

Если бы я держал шокер в кармане… если бы я не пообещал Хану… если бы я не говорил всегда правду… если бы мы не познакомились с Лизой… если бы мы с отцом не переехали в этот город… если бы мои родители не развелись… если бы мама не поверила вдруг в Бога… Если бы мой папа не был таким мягким человеком… если бы дедушка Илья не воспитывал мою маму, как властный самодур-солдафон… – за дедушкой линия уходила за горизонт.

Я сжал в кулаке ручки пакета, и они переглянулись между собой, но как-то понизу, одновременно покосившись на мой пакет с одинаковым взглядом, но не встречаясь другом с другом глазами.

Тут из-за поворота во двор въезжает «жигуль» коммунистической модели, но такой низкий, что чуть не скребет днищем по асфальту. Сплошь тонированный, кроме лобового стекла, по верху которого славянской вязью выведено «Делай добро». Весь он дребезжал и вздрагивал, музон так распирал его изнутри, что казалось, двери сейчас выпадут. Стекло со стороны водителя опускается, оттуда показывается башка такой же 47-й серии, только постарше. («47 хромосом» – так у нас в школе Утяшева прозвали.)

– Вы охренели, мудачье, среди бела дня уже быкуете? Тебе говорю, Лепень, верни пацану бахилы!

– Тарас! Да ты че! Это не мы! – напряглись эти двое.

– Харчо! Бабки принес? Я тебе еще за ту паленку матку вырву, – сказал водитель.

Тут я сделал шаг к машине:

– Братка, до моста не довезешь?

– Говно вопрос! Садись.

Он большим и указательным пальцем запустил окурок, целясь в голову тому пацану в капюшоне. Переключил сцепление, и мы поехали. «Если бы я вырос вдалеке от этих мест, я бы написал о другом подобный текст»[27], – грохотала машина.

«Какая приятная музыка», – вдруг подумал я.

– Не холодно так, в носочках?

Мне пришлось рассказать ему историю как есть. В двух словах, конечно, без деталей. Он покосился на меня в зеркало и сказал что-то, но я не расслышал. Потом повторил. Какое-то незнакомое мне ругательство на правобережной фене. Вроде «еберюда»? И смотрел на меня в упор.

Наконец до меня дошло, с третьего раза:

– Тебе куда?

В общем, довез меня до подъезда в своей раздолбанной шарманке. Денег не взял. Я вышел и увидел у подъезда Лизу. Она сказала мне гордым тоном: «Я тебе твою шапку и перчатки принесла. А то ты так испугался, что забыл их». – «Спасибо», – сказал я.

Лиза хотела еще что-то сказать, видимо, заранее обдуманное, уже приготовилась лицом и набрала дыхание, но тут она увидела, что я стою без сапог, и это «нарушило ее планы». Ей, наверное, было трудно представить, на какие меня еще танцы занесло, чтобы я там и сапоги оставил.

Дома я первым делом напустил воды в ванну и, пока она набиралась, снял носки, которые местами прикипели у меня к ступням. Я даже не заметил, что успел порезаться. Больно стало, только когда залез в горячую воду, тогда я вытащил ноги, упер их в кафельную стенку и продолжал лежать, блаженствуя, среди искристых, тихо потрескивающих холмов пены. Я ни о чем не думал. Мне казалось, что я удачно ответил Лизе: «Понимаешь, это не моя тайна». Может быть, ей даже хотелось зайти ко мне, помириться совсем. Я так почувствовал. Но она гордая, пока что отдала только мои перчатки и шапку. Они были сложены аккуратно в пакет. Я бы сказал «с любовью». Она сдержалась и не спросила меня насчет той машины, из которой я вывалился вместе со взрывами русского хип-хопа. Но это ее явно заинтриговало. Теперь я был почти прощен и вдобавок меня окружал «ореол тайны».

Я пошевелил пальцами и подумал, что теперь я сделал для Хана больше, чем кто-либо. Теперь мне даже все равно, как ко мне относятся, потому что я сам себе доказал. Вот! Вот это было правдой. Я остановился на этой мысли.

Надо прижечь йодом. Я снова опустил ступни в воду. Ждал, когда начнет жечь. Но вода уже остыла.

Я могу так лежать в ванне сколько угодно, а потом пойду завтракать. Надену новые сапоги, вернее, старые, они еще вполне ничего, и пойду в пиццерию. Там желтые лаковые столы, большие фаянсовые тарелки, хромированные соусники, красивые девушки на раздаче. И можно взять по кусочку разного. Болоньезе. Чикаго. Пеперони. Большую кружку черного кофе. Смотреть то на девушек за стойкой, то на беззвучную плазму под потолком, то на прохожих. Ничего ведь особенного. Но сегодня все казалось особенным. Запах пушистого полотенца. И я понял, что именно несчастье тех людей делает меня таким счастливым. Это была правда, я чувствовал. Но она была против правил. Например, против сострадания. Или я чего-то не учел? Но это было уже неважно.